12 апреля 2012 года karap.lv обнародовал рецензию «Приношение мастеру» профессора В.А.Гуревича. Она — на авторский концерт уроженца Еревана петербургского композитора армянского происхождения Александра Дерениковича Мнацаканяна. Профессора знаменитой Петербургской консерватории, заслуженного деятеля искусств РФ, кавалера ордена «Дружба», лауреата премии им, Д.Шостаковича и его ученика. А сейчас пришло новое сообщение из города на Неве. К сожалению, печальное: 8 января сего года в возрасте 76 лет композитор скончался. Остались его сочинения, многие из которых навеяны образами Армении, драматическим страницами ее истории, пронизаны армянскими интонациями и ритмами (в их числе три симфонии, камерные опусы), запоминаются доскональным знанием специфики струнных инструментов, тягой к полифоническим методам развития, стремлением к интеллектуальному осмыслению явлений. Осталась и киномузыка (фильмы «Два билета на дневной сеанс», «Круг», «Снегурочку вызывали?» и др.). Продолжают деятельность его хорошо обученные и благодарные многочисленные ученики, которые работают в разных странах мира: от СНГ до Вьетнама и США(имена некоторых из них ныне довольно часто появляются на афишах).
Пусть земля профессору А,Д. Мнацаканяну будет пухом!
фото: kino-teatr.ru
Из воспоминаний ученика, композхитора А.Любченко:
Газета Санкт-Петербургской консерватории
имени Н. А. Римского-Корсакова №1 декабрь 2012-январь 2013 (http://www.conservatory.ru/files/konserv_N1-2013.pdf)
Я счастливый человек: я учился и близко знал Александра Дерениковича Мнацаканяна, еще до его болезни, в то время, когда он былполон сил, юмора, а его дом и дача при Союзе
композиторов в Комарово всегда были, что называется, полной чашей. Те, кто намного старше меня, но по отношению к нему являются
его младшими коллегами или бывшими учениками, кто знал его в молодости, рассказывали,что он любил ходить в черной кожаной куртке и джинсах, бросая вызов старосоветским вку-
сам, часто разбивался на своих машинах. Для
этих людей он был Аликом.
Алика я не застал. Человек, с которым я познакомился в 1999-м, имел уже другой образ: немногословного, властного, я бы сказал — патриаршего мудреца. «Мнацаканян я, — сказал он, протянув свою красивую руку (у него были руки какой-то особенной,
дивной красоты, до последних дней сохранявшие молодость). — Отчество мое на визитке, но придется выучить. Первые два месяца можно путать, потом — это уже будет не в жилу». В мои дни на композиторской кафедре Ленинградской консерватории ходил
такой анекдот. Встречаются возле библиотеки три композитора. Первый объявляет:«Коллеги, вчера я закончил 10-ю симфонию,
чем переплюнул Бетховена. А ведь я думал,мне никогда не сделать этого!» Второй, с романтически-взвинченным пафосом: «Между
прочим, у Дмитрия Дмитриевича их целых
15! Попробуйте-ка, с ним разделайтесь!»
Третий, с ироническим прищуром и легким
армянским акцентом, похлопывая по пле-
чу автора: « А дальше — Гайдн!» Эта шутка,
герои которой, на мой взгляд, узнаются без
особого труда, как нельзя более передает суть
потрясающего мнацаканяновского юмора.
В его высказываниях (как, впрочем, и в его
музыке), меня всегда восхищали лаконизм,
неожиданность, граничащая с парадоксом,
и при этом — всегда отсутствие злобы. Этим
зачастую отличались и его замечания в ком-
позиторском классе (единственные уроки,
которые я посещал регулярно). Не всегда
касаясь композиторской техники напрямую,
они каждый раз попадали в самую суть. Од-
нажды, одному из его учеников, принесшему
очень ловко сделанное сочинение, по всем
ультра-умным схемам, но при этом начисто
лишенное какой-либо вразумительной темы,
он сказал, по обыкновению, немного помол-
чав: «Чувак, выйди на Неву, на собор по-
смотри. Неужели тебе после этого захочется
вот такое высчитывать?» Студенту, который,
писал музыку лишь ближе к зачетам или эк-
заменам — а Мнацаканян хорошо эту его тра-
дицию знал — бросил, внимательно при этом
отслушав вполне безобидную Сонатину:
«Не бойся зачетов, бойся времени».
Часто вспоминается другая история, кото-
рая произошла в нашем 35-м классе.
Студент, обучавшийся в консерватории по
культурному обмену, принес какую-то штуку,
которую назвал оперой. Не в моих правилах
критиковать творчество коллег, но здесь возь-
му на себя смелость предположить, что в опере
«Великан» Прокофьева интересных мыслей
намного больше. Гармония дальше тоники
и доминанты не дерзала, фактура на протяже-
нии всей оперы менялась еще реже, чем в сочи-
нениях минималистов. Мелодические находки
провозглашали безраздельное царство квадра-
та с упорством, которому позавидовал бы даже
Минкус. Автор играл оперу вдохновенно, по
клавиру (не думаю, что это сочинение дожило,
в итоге, до оркестровки). Слов мы не разбира-
ли. В кульминации, которой было трудно от-
казать в громкости, он предупредил нас: «Сей-
час произойдет ключевой момент — появление
Козы», — после чего запел текст, злодейским
голосом: «Я — Коза, и я пришла!». Финал
был прокомментирован следующим образом:
«А вот здесь наступает катарсис и духовное
очищение Козы».
Когда все это закончилось — мы замер-
ли. Что скажет профессор? Похвалит? Вряд
ли — Мнацаканян обладал исключительным
нюхом на халтуру. Но ведь и критиковать это
сочинение имеет столько же смысла, сколько
содержится в нем самом… Как же он будет это
ругать? В чем найдет главный недостаток?
Не будет же он уничтожать незадачливого
ученика!
Профессор, партитуры которого правил
сам Шостакович, теперь напряженно лис-
тал оперу про Козу… И вдруг, в провисшей
тишине, Мнацаканян с предельной серьез-
ностью говорит: « Вот этот си-бекар здесь
не в жилу». Снова пауза, недоумевающий
автор «козьей оперы» спрашивает: «Поче-
му?» Еще одно затяжное молчание, а затем
лаконичное, все с тем же легким акцентом:
«Не люблю я терцию. Терцию я не люблю.
Все, пошли в буфет».
Думаю, в Александре Дерениковиче,
помимо музыканта, жил еще талантливый
дипломат. Неподражаемый пример такта.
И особой теплоты. Перед глазами стоит один
вечер. Давно, кажется, летом 2006-го я при-
ехал к нему в Комарово. Он любил собирать
наш класс в коттедже, где Шостакович созда-
вал свои последние шедевры. С тех, шостако-
вичевских времен там еще сохранялись стол,
рояль, диваны и даже посуда. Мы говорили
обо всем — о музыке, армянских философах,
Комитасе, Мартиросе Сарьяне, политике…
В тот вечер шеф пригласил к себе Алексан-
дра Чайковского и Николая Мартынова.
Я же, понимая, что они будут разговаривать
о каких-нибудь консерваторских интригах,
ушел гулять на залив. Меня тогда охвати-
ла какая-то особая меланхолия, знакомая,
наверное, каждому, кто бывал летним вече-
ром в Комарово. В голове звучало что-то из
Рахманинова, когда вдруг зазвонил телефон,
и из трубки раздался голос Мнацаканяна:
«Ну, где ты, милый? Я уже тебе чаек заварил,
с душистыми травками, на веранде накрыл
стол… возвращайся уже!»
По независящим от меня причинам я не
смог быть на панихиде и похоронах. Так и ос-
тался для меня Александр Дереникович в том
закатном вечере, в глади залива, сливающей-
ся с сиреневым небом, в запахе шашлыков,
доносящемся из соседних дач, в шелестящих
верхушках сосен-великанов, среди которых
где-то звучит и его вопрос, заданный с типич-
но мнацаканяновской щемящей теплотой —
«Ну, где ты, милый?..»
Антон ЛУБЧЕНКО
АЛЕКСАНДР ДЕРЕНИКОВИЧ МНАЦАКАНЯН. Автор симфонической, хоровой и камерной музыки, музыки для кино. В 1961 году окончил Ленинградскую государственную консерваторию им. Н. А. Римского-Корсакова по классу композиции у профессора О. А. Евлахова и оркестровый факультет – по специальности «Скрипка» (классы профессоров Ю. И. Эйдлина, Б. Л. Гутникова), в 1964 – там же аспирантуру (руководитель Д. Д. Шостакович). С 1965 года преподаватель Ленинградской консерватории. С 1973 декан теоретико-композиторского факультета, с 1992 заведующий кафедрой композиции, профессор. Среди выдающихся учеников: Александр Попов, Николай Мажара, Игорь Друх, Екатерина Блинова-Иванова, Максим Карпец, ЮрийКрасавин, Антон Лубченко, Александр и Павел Смелковы.
karap.lv 