Книга Аиды Азнавур-Карваренц. Часть 18
“Для человека нет ничего недосягаемого”, — пишет Арагон. Особенно для человека сцены, добавила бы я. Те, кто имеет смелость стать певцом, должны знать, что сцена — подобна терпиенской скале, откуда сбрасывали в пропасть осужденных на смерть.
В жизни концертирующего певца бывают мгновения, когда можно все выиграть или все потерять. Обычно это происходит во время того пресловутого действа, которое называется сдачей программы.
В первом ряду в окружении подобострастных лизоблюдов восседает “былая слава”. За ними — еще только жаждущие славы молодые волки, заранее обменивающиеся скептическими улыбками, жалкие писаки, у которых язык без костей — пустые сердца, мертвые души…
А за кулисами — оцепеневший, скованный и одинокий — стоит безумец, который надеется тронуть душу этого сброда.
Такие тревоги пережил Шарль в “Альгамбре” во время сдачи программы сольного концерта, на котором он впервые должен был предстать как звезда первой величины. Брат вышел на сцену, как бросается в воду не умеющий плавать, и увидел перед собой темный тупик: он не умеет петь и никогда больше не сумеет. В его глазах стоял такой ужас, что мы с Жоржем заметили это даже из зала.
Позже Шарль рассказывал нам, как заставил работать вдруг закрывшееся горло. Он стал мысленно поносить себя последними словами:
“А ну, открой пасть, ты, паршивый щенок голодных армян! Очень хотел достичь этого, вот и достиг…”
Первая, вторая, третья песня… Все они уже имели и будут еще иметь успех. Но в тот вечер ни одна не находила отклика, аплодировала только галерка.
Я закрыла глаза и поняла, что все пропало.
И вдруг Шарль ушел со сцены, с минуту постоял в кулисе, потом, на ходу надевая пиджак и поправляя галстук, вернулся… И перешел в наступление. Песню “Я уже вижу себя” он исполнял впервые. Причем даже световое решение было его. Песня закончилась в гробовой тишине, которая длилась несколько мгновений. Мне казалось, что я вот-вот потеряю сознание. И вдруг поднялся дикий шум, захлопали откидные стулья, весь зал вскочил и, стоя, устроил Шарлю овацию. Он, который, казалось, шел к тому, чтобы проиграть все, за три минуты выиграл. Не зря говорят: чтобы стать шансонье, надо обладать железным здоровьем.
Этот незабываемый вечер я вспомнила в связи с тем сольным концертом, который должен был состояться далеко от “Альгамбры”, в Нью-Йорке, и куда мы собирались лететь вместе с мамой.
Собираясь в аэропорт, я, как всегда, поздно вышла из дому. Где-то между Везили и Орли моя машина стала чихать и мотор заглох — кончился бензин.
И тут к нам подъехала полицейская машина.
— Мадам, не проверив бензина, вы не имели права выезжать из дома!
Я вообще-то застенчивая, а тут меня понесло:
— Я спешу в Америку, на концерт Шарля Азнавура, он мой брат, смотрите, в машине сидит его мать. Мы опаздываем на самолет, быстро найдите для нас бензин!
Полицейские рассмеялись:
— Когда вылетает ваш самолет?
— Через двадцать три минуты.
— Садитесь.
Они схватили наши чемоданы, мы все втиснулись в их машину и под вой сирены через пятнадцать минут ворвались на взлетное поле Орли. Особенно удивлены были Седа и Жорж.
Сольный концерт имел неожиданное начало — зал был переполнен. Мы даже в шутку заранее подсчитывали состав зрителей. По нашим предположениям, двадцать процентов зала должна была составить французская колония Нью-Йорка, пятнадцать процентов — армянская, процентов десять — греки, испанцы, итальянцы, которые придут заглушить тоску по Европе. Остальное, то есть больше половины зала, должны составить средние американцы, от которых и будет зависеть успех.
Для того чтобы привлечь зал, Шарль больше половины репертуара переложил на английский, но в те годы его английское произношение сильно напоминало французский Миши. Вжавшись в кресла, мы с тревогой всматривались в лица соседей, выражение которых могло означать только одно: “Откуда взялся этот тип?” Но все закончилось благополучно. Оказалось, что американцы умеют ценить истинный талант.
В сентябре 1965 года я вышла замуж. Гарваренц решил жениться на армянской Золушке лишь тогда, когда сам будет иметь возможности принца.
Я вбила себе в голову, что обязательно должна венчаться вечером: мечтала о свадьбе с люстрами. Мы не знали, что после захода солнца в церквах не венчают. Понадобилось особое разрешение, полученное благодаря упорству Жоржа и благоволению епископа.
Полиция оцепила улицу Жак Гужон, на которой находилась армянская церковь, поток любопытных тянулся до площади Альма, а утопающую в цветах церковь заполняли именитые люди Парижа и съехавшиеся со всех предместий армяне. Не было только… жениха.
Нас ожидал белый “Роллс-Ройс” Шарля, я беспокойно металась от одного окна к другому, но Жоржа все не было. В это время по телевизору впервые представляли его музыкальную комедию “Три ангела появились” с участием Роже Пьера и Жана Марка Тибо. Оказалось, что жених до последнего сидел дома, наслаждаясь арией главной героини, но в конце концов все же соблаговолил посетить собственную свадьбу. Мы обвенчались под звуки музыки, которую он написал специально для этого случая.
Жорж не сообщил мне подробностей свадебного ужина заранее, ему хотелось, чтоб для меня все явилось сюрпризом. И один сюрприз оказался ошеломительней другого. Замок Гроссбуа был весь освещен светом голубых люстр — под цвет моего платья. Мы шли между рядами двухметровых пирамид из фруктов, две тысячи свеч освещали празднично убранный стол на восемьсот персон. Присутствовали все звезды французской песни — от Мориса Шевалье до Джонни Холлидея. Наш друг Жорж Фабель руководил художественной частью, помогал ему самый дорогой в мире ассистент — Шарль. Явился Фрэнк Парсель со всем своим оркестром. Это было его первое публичное выступление. Оркестр исполнил все известные мелодии Гарваренца, потом стал аккомпанировать папе, который счел свое выступление самой большой удачей свадебного концерта и, вернувшись к столу, снисходительно заявил Жоржу:
— А знаешь, этот твой оркестр весьма неплох, да, да, весьма, неплох.
Рядом с женихом и невестой за почетным столом сидели все наши родные, и только они. В этот день даже дальние родственники были нам дороже всех суперзвезд.
Когда под аккомпанемент оркестра четверо молодых людей в национальных французских костюмах внесли свадебный торт, мы посмотрели на родителей: именно для них были вся эта роскошь и торжественность. Их жизнь была по меньшей мере драмой, так пусть хотя бы начало пятого акта походит на волшебную сказку.
Подарок Шарля также был царским. Он вручил нам ключи от замка Галиус, о котором мы давно мечтали. “Теперь, — сказал он, — мы все будем жить близко друг от друга”. Или по крайней мере близко от его дома, потому что сам он слишком редко бывал в нем. Даже сделавшись владельцем замка, он продолжал оставаться бродячим певцом.
Мама тоже начала путешествовать. Она, которая столько лет работала днем и ночью, теперь хотела побывать повсюду. Повсюду, где судьба, последнее время к нам благосклонная, внушала надежду что-нибудь узнать о ее семье. Все те страны, в которых после геноцида 1915 года образовались большие или малые армянские колонии, неизъяснимым образом притягивали ее. И всякий раз ее надежды гасли и разгорались вновь.
Там и тут люди, ослепленные славой Шарля, бросались к матери:
— Вы знаете, невестка внука зятя вашей тетки была моей мамой.
Простодушная Кнар готова была верить, но Миша, которому мама после каждой поездки рассказывала обо всех этих встречах, пожимал плечами.
— Твой рассказ имеет вкус бульона из не сваренного кролика.
Это насмешливое поварское выражение означало, что в жилах незнакомых людей не должно быть столько крови Багдасарянов.
Но все это не имело значения, Кнар упорно продолжала искать и до конца жизни не теряла надежды. Тогда мы еще не знали, что дни ее сочтены.
Когда я думаю об этом, то вспоминаю историю, которую Жорж слышал от Жана Габена.
Габен очень рано потерял мать и рос у теток в Уази Мериэле. Вместе со своими сверстниками он дни напролет бегал по ближайшим лесам и лугам, которые принадлежали очень красивому, очень богатому и явно очень счастливому владельцу, который всегда разъезжал на чистокровном жеребце или в испано-швейцарской карете и своими манерами напоминал героев классических романов. Только один раз он изменил своей привычке и пошел на вокзал встречать друга пешком через поле. Как раз в это время разразилась гроза, и в него попала молния, испепелившая его. На месте его гибели воздвигли памятник, на котором были высечены слова из Евангелия: “Никто не знает своего дня и часа”.
Нам и в голову не приходило, что приближается день и час Кнар.
Наша семья на время разъехалась — папа был в Мужине, я осталась в Галиусе, а Шарль с Жоржем поехали в Нью-Йорк. Шарль впервые снимался там в большой телевизионной передаче “Голливудский пир”. Он должен был петь на фоне декорации, представляющей Эйфелеву башню. После Мориса Шевалье ни один француз не удостаивался подобной чести.
Не один Жорж сопровождал его. С некоторых пор некая молоденькая блондиночка следовала за Шарлем по пятам. Она была сама свежесть и красота, о чем, казалось, и не ведала. Что удивительного, что брат с первого же взгляда не просто влюбился в нее, а буквально потерял голову. Улла была из тех шведок, о которых мечтает каждый левантиец. А мой брат был истинным левантийцем. Блондинка плохо говорила по-французски, но, по-видимому, особой нужды в разговорах не испытывала. Улла обожала молчание. Привыкшая к сдержанным семейным отношениям, она хоть и не высказывалась, но, судя по всему, не понимала нашей шумной армянской эмоциональности — обилия восторженных возгласов, слез, поцелуев и объятий. Тем не менее новая любовь Шарля сразу же понравилась нашим родителям. Наверное, материнская любовь помогла маме разглядеть в глубокой синеве глаз Уллы, что она станет для ее сына жизненной пристанью и утешением, его верой и любовью, одним словом — счастьем.
karap.lv 
Для отправки комментария необходимо войти на сайт.