Книга Аиды Азнавур-Карваренц. Часть 12
Шарль, который в отсутствие отца чувствовал себя ответственным за нас, решил отправиться на добычу еды. Мишлен плакала:
— Тебя убьют, Шарль, за несколько дней до освобождения убьют!
Не прошло, однако, и часу, как брат вернулся. На плече он нес тяжелую сумку, в которой было по меньшей мере пятьдесят килограммов картошки.
В тот же вечер появился Миша. Оказалось, что Лион наводнен шпионами, доносчиками, агентами тайной полиции и гестаповцами. Оставаться там было еще опасней.
Передовые отряды Леклерка, спешившие освободить Париж, уже видели башни Шартрского собора — конец был близок. Мы все вчетвером были живы-здоровы и вместе. Даже не верилось…
Мы с Шарлем и Мишлен отправились встречать освободителей. Все от мала до велика высыпали на улицы, где царил общенародный праздник. Стихийная людская волна, которая ликующими возгласами приветствовала стоявших на танках солдат, втянула меня в свой водоворот. Я земли под ногами не чуяла. Кто не пережил тех минут, не поймет, какое это неописуемое счастье. Солдаты бросали нам консервы, пачки жвачек, шоколад, сигареты… Шарль складывал все, что мы ловили, в сумку — даже в самые волнующие минуты мой брат не теряет хладнокровия и трезвости рассудка.
Вечером из принесенного нами мама накрыла богатый стол. Появились и бутылки, которые годами хранились для радостных событий. Гости прибывали один за другим, всем хотелось поднять бокал и поздравить Мишу. Он благодарил гостей, пел и пил за все то, что приключилось с нами в годы войны. Когда тосты иссякли, Миша открыл телефонную книгу и стал пить за господ Аалами, Ааберга, Аарона… Мы от души хохотали. В этот день ему было позволено все.
В полночь Шарль, Мишлен, Пьер Рош и я снова вышли на улицу. Празднество продолжалось.
33
Торжества по случаю Победы продолжались долго, чем и воспользовались “Рош и Азнавур”. Повсюду открывались концертные сцены, и их дуэт имел громадный успех. Они с каждым днем увеличивали ставки за свои выступления и за месяц довели их до тысячи пятисот франков. Они даже смогли напечатать афиши и за неделю заклеили своими фотографиями все стены Парижа. “Поилдор” сразу же выбросил на рынок их пластинки, так что дела “Роша и Азнавура” шли хорошо. Так по крайней мере казалось. К сожалению, только казалось…
Отец был без работы, Шарль без контракта. Так же, как и я. И снова мама своей иголкой в поте лица стала зарабатывать всем нам на жизнь.
Для меня самым большим достоинством Кнар (одному Богу известно, сколькими достоинствами она обладала!) было то, что она никогда, и в самые трудные минуты жизни, даже не намекнула своим детям, что надо хотя бы на время отказаться от столь ненадежной артистической карьеры и найти твердый заработок. Напротив, когда мы с Шарлем, усталые, разочарованные, возвращались домой, она нас утешала и внушала надежду. И когда случалось, что наши знакомые, имея в виду материальные затруднения нашей семьи, говорили, мол, вместо того чтобы гоняться за гонорарами, нашли бы лучше приличную работу, то обычно такая мягкая и ровная Кнар останавливала их гневным взглядом и резкими словами: “Вас никто не спрашивает”.
Каждый раз, когда я рассказываю о маме, быть может, создается впечатление, что я приукрашиваю ее. Это, конечно же, не так. Если бы Кнар не была моей матерью, может, я любила бы ее меньше, но почитала бы так же сильно. К ней многие так относились. Манушян ее и любил, и уважал. Гарваренц благоговел перед ней и стал для тещи родным сыном до самой ее смерти и даже после смерти. Мама, в свою очередь, была счастлива оттого, что встретила во Франции сына своего учителя, внушившего ей любовь к поэзии, что он стал другом ее сына, и уж совсем безгранично оказалась счастлива, узнав, что мы собираемся пожениться.
34
Гарваренцы родом из Болу, маленького городка близ Константинополя. Дед моего мужа Жоржа был потомственным крестьянином, малограмотным, но очень состоятельным. Он за день не успевал объездить верхом все свои владения. В обширных садах он выращивал фрукты, в основном груши, и по железной дороге рассылал их во все уголки Ближнего Востока. Изобретение поезда, который он называл “чертова телега”, стало для старика небесным даром, помогшим ему сосредоточить в своих руках большую часть фруктового экспорта. Дед Жоржа принял католичество, по-турецки говорил даже лучше, чем по-армянски, и любил повторять: “Язык врага надо знать лучше него самого”.
Не умея писать и читать, он по своей сути был человеком “умственным” и дружил с писателями, инженерами, архитекторами, другими деятелями армянской культуры. Поскольку в те годы наиболее культурной прослойкой в Турции были французы, он всегда сожалел, что не знает их языка.
В начале века это было… Войдя однажды в дом, он сказал жене:
— Мари, наш сын Геворк обязательно должен знать французский и английский. Приготовь одежды, я посылаю его в Смирну, в американский колледж.
Так отец моего мужа в свои семь лет расстался с матерью и покинул родное поместье.
Было начало зимы, холодно. Дед Жоржа пустился в путь на белом жеребце, на котором подобно хурджинам висели по бокам корзинки: в одной были груши, еда и одежда, в другой сидел сын, семилетний Геворк. Он еще не знал, что везет в корзине будущего поэта, который напишет армянский революционный гимн.
Геворк стал не только поэтом, но и композитором, и актером, а также в совершенстве овладел армянским, турецким, французским, английским, немецким и итальянским языками. Он перевел на английский Бодлера, на армянский — Оскара Уайльда. Создал свою очень самобытную поэзию. Увы, о талантах своего сына отец ничего не узнал, ибо рано умер.
karap.lv 
Для отправки комментария необходимо войти на сайт.