Часть 6
И тогда мама решила наконец прибегнуть к “последнему патрону” — продать украшения. То, что оставалось как память о родных, нашло свое последнее прибежище в ломбарде на улице Сантрие.
На вырученные деньги купили ресторан на улице Хьюшет, который сегодня стал театром, под тем же названием, конечно же, “Кавказ”. Отец нанял эмигрировавшего из Санкт-Петербурга повара-армянина и пригласил ансамбль венгерских цыган. Сам он тоже решил петь (по-русски), чтобы, во-первых, не потерять формы, а во-вторых, тронуть души русских эмигрантов.
Примерно в то же время на углу проспекта Сен-Мишель и улицы Эколь открылся другой ресторан — “Дюпон—Латюн”, который отбивал клиентуру отца не столько качеством обслуживания, сколько рекламой, к тому же рифмованной. Поскольку окончание нашей фамилии фонетически ассоциировалось с французским “vous rien” (“вы ничто”), его осенила гениальная догадка, он ловко сократил нашу фамилию и наводнил квартал следующим победным двустишием:
Кто понимает в еде толк —
К Азнавуру бежать готов!
Так впервые возникла фамилия, которой было суждено обрести известность не благодаря ресторану, а благодаря таланту моего брата. После покупки “Кавказа” мы перебрались на улицу Сен-Жак, сняли новую меблированную квартиру, которая показалась нам роскошным дворцом: три комнаты, кухня — сказка, да и только!
Здесь было даже пианино, а за пологом в нише — кровать родителей. Шарль спал в маленькой комнате, я — в гостиной. Квартира имела еще одно чудесное преимущество — в ней был умывальник. Правда, водопроводные трубы до кухни не доходили, а туалет был этажом выше, но невозможно иметь все сразу.
У нас с Шарлем остались самые теплые воспоминания от жильцов и атмосферы этого дома. Хозяйка, мадам Пэти, прекрасно относилась к нам и очень помогала, когда счастье изменило нам и мы попали в беду. То же, и даже в большей степени, можно сказать о мадам Торэн. Она жила в соседней квартире. Стоило постучать в стену, как наши и ее окна открывались и начиналась непринужденная беседа. Благодаря этим беседам мама в кратчайший срок усовершенствовала свой французский. Старания Миши в этом направлении ощутимых результатов не приносили, если не считать изысканного набора комплиментов дамам, которым он попросил научить его в первую очередь. Когда он повторял их, мадам Пэти падала от смеха.
После переезда на новую квартиру я оставила школу католических сестер и поступила в школу на улице Сен-Жак, в двух шагах от нашего дома. Шарль остался в школе на улице Жи-ле-Кер. Он не хотел расставаться со школьными друзьями.
Одним из самых близких, который наряду с остальными с аппетитом уплетал завтраки Шарля, был негр по имени Колоно. Брат часто приводил его домой. Но гораздо более экзотичными были гости отца — бездомные бездельники, которых тогда было предостаточно в Париже. Напихав еды в свои длинные, как жерла пушек, горла, они не без влияния выпивки впадали в лирическое настроение, а Миша, не совсем понимая то, что они говорили, восхищенно кивал головой.
— Нет, вы только послушайте, этот человек — великий поэт!
Увы, из-за нас с Шарлем проживание на улице Сен-Жак неожиданно прервалось. Было шесть часов вечера, мы только что вернулись из кино, мама пошла в гости к мадам Пэти. Мы с братом остались одни, что случалось очень редко. Не знаю, какой черт меня попутал, но я решила воспроизвести эпизод из только что увиденного фильма — сцену похорон. Я уложила Шарля на мою кровать, скрестила ему руки на груди и, чтобы дополнить иллюзию, окружила его горящими свечами. Потом, преклонив колена, завела мелодию, отдаленно напоминавшую “Де профундис”. Самым жутким было то, что “покойник” пел вместе со мной.
Неожиданно постучали в дверь. Вернулась мама, у нее не было ключа. Испугавшись, я решила спрятать атрибуты похорон, завернула свечи в покрывало и засунула его глубоко под кровать.
Никто ничего не заметил, пока языки пламени не взметнулись к потолку. К счастью, мама никогда не впадала в панику — в тридцать секунд опасность была устранена. Помню, после этого мама удивленно смотрела на нас — уж не пироманы ли ее дети?
Дела в ресторане шли неплохо, клиенты валом валили в “Кавказ”. Это были прежде всего русские, истосковавшиеся по своим национальным блюдам, армяне, обожавшие Мишино пение, а также бедные студенты, которых становилось с каждым днем все больше и больше, поскольку по всему Латинскому кварталу распространялся слух: “Хозяин ресторана по улице Хьюшет кормит, даже если у тебя нет ни гроша”.
К сожалению, это была правда: для всех голодных “Кавказ” стал Господним домом, но так как отец и его компаньон не обладали всемогуществом Господа, то дела их вскоре пошли на убыль, тем более что к неплатежеспособным клиентам добавилась еще одна большая группа голодных посетителей.
Поздно вечером, когда уходил последний клиент, столы сдвигались к стене и помещение ресторана превращалось в репетиционный зал для армянских актеров, которых Миша еще и кормил. Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Мишиного компаньона. Он был вынужден закрыть ресторан и расстаться с отцом.
До нищенства дело не дошло, но все наши сбережения кончились, о ресторане даже речи не могло быть, мы довольствовались покупкой маленького кафе на улице Лемуан. Однако и тут появились папины друзья и приятели, возобновились театральные репетиции.
Излишне говорить, что, имея такую клиентуру, папа потерял последнее су.
Оставив парижскую квартиру на улице кардинала Лемуана, мы переехали к деду в Ангиен. Дед к тому времени уже продал свой ресторан и жил уединенно со своей немкой. Как я уже говорила, раньше он не любил маму как “турецкую армянку”, но тут свершилось чудо. Мамины трудолюбие, сила воли и то, как безропотно она засиживалась до поздней ночи за шитьем, чтобы прокормить семью, возымели действие. Дед признал невестку и полюбил ее.
Каждые два дня мы с Шарлем пешком добирались до Парижа, чтобы вручить заказчикам мамино шитье и получить с таким трудом заработанные деньги. Но, придя домой, всё, до последнего су, отдавали деду. Положение семьи было не из легких, к тому же мы не могли навсегда оставаться у деда и, как только представилась возможность, вернулись в Париж. На этот раз мы обосновались на улице Беарн, а потом, опять по материальным соображениям, перебрались на улицу Лафайет. Новый дом давно предназначался на снос, в паркете зияли угрожающие дыры, но, о счастье, у нас с Шарлем впервые появились отдельные комнаты.
В комнате Шарля всегда было чисто и убрано, мой братишка любил порядок, он и сейчас его любит. На стенах он развесил свои рисунки, которые были очень неплохи, большинство из них я до сих пор храню у себя.
karap.lv 