Часть 5
Вначале меня отдали в школу католических сестер на улице Арп. Я очень гордилась, что уже школьница, а Шарль — нет. Но моя радость длилась недолго.
Спустя некоторое время и Шарль стал посещать католическую школу на улице Жи-ле-Кер. Нашим родителям очень хотелось дать нам религиозное воспитание. “Чтобы быть добрым, надо во что-то верить”, — часто говорила мама. По ее твердому убеждению, пропавшие без вести родные были в какой-то мере павшими за нашу веру. Следовательно, надо было оставаться верными ей и общаться с погибшими через молитву. Мамин завет мы не забывали. Шарль до сих пор любит повторять:
— Франция — моя страна, Армения — моя вера.
В тот год ему купили скрипку. Однако вскоре стало ясно, что Иегуди Менухина из него не выйдет. Это не помешало ему, не сказав дома, часами торчать за углом улицы Шамполион и, положив футляр на землю, усердно водить смычком по струнам, и вскоре монеты в пять су посыпались в его футляр. Узнав в ресторане эту новость, папа побежал за угол и, взяв под мышку скрипку и новоявленного вундеркинда, доставил его домой. Шарль попросил прощения, но блеск в его глазах выдавал радость: его первый гонорар, горсть монет, оттягивал ему карман.
Ему было тогда всего пять лет.
Я стала брать уроки игры на фортепиано у учителя-армянина, которого звали Парон Петросян. Вскоре и Шарль отказался от смычка, пальцы его заскользили по клавишам пианино, хотя с ним никто не занимался. Правда, я иногда показывала ему кое-какие аккорды, но в основном он справлялся сам.
Прошло совсем немного времени, и нас объяло неожиданное вдохновение — мы сочинили наш первый совместный шедевр, который назвали “Машина мсье Берлинго”. Слова и музыка Шарля и Аиды Азнавурянов.
Могли ли мы тогда знать, что с этого нашего бумагомарания начнутся его будущая слава и благоденствие!
В те годы считалось, что главное — это хорошо учиться в школе. С самого раннего детства мы чувствовали себя чужими и вели себя несколько сдержанно и обособленно от сверстников-французов — наверное, и из почтения перед этой гостеприимной страной, и из неосознанного стремления держать незапятнанным имя армянина, тем более что такой наказ получили от родителей, когда едва вступили в сознательный возраст.
Болезненное, рано проснувшееся чувство оторванности от родины, сознание своей непохожести на местных жителей многим детям эмигрантов доставляют такие страдания, которые они не могут забыть всю жизнь.
Нет, в 30-е годы в Латинском квартале мы не чувствовали себя чужими, мы очень рано обзавелись друзьями, которых приводили домой. Думаю, мамимо сахарное печенье, халва и розовое варенье весьма способствовали нашему авторитету. И не всегда дававшиеся нам прозвища имели издевательский смысл. Чаще как раз наоборот. Шарля называли Шарло — Чарли, и он гордился тем, что его сравнивали со звездой мирового экрана. Мы уже серьезно “болели” кинематографом и немало часов проводили в кинотеатре “Клуни” на углу проспекта Сен-Жермен и улицы Сен-Жак. Особенно увлекал нас фортепианный или скрипичный аккомпанемент, делавший более волнующим сюжет фильма. Теперь только я понимаю, как серьезно в те годы мы были больны сценой!
К сожалению, дела отца в ресторане на улице Шамполион шли неважно. Он никак не мог поладить с “мачехой”, они едва терпели друг друга. Мы боялись, что отношения и с дедом будут прерваны. Где же тогда Миша найдет работу, ведь, как ни старался, говорил он на непонятном французском и, в сущности, не имел специальности. Конечно, он немного подрабатывал выступлениями в армянских концертах или семейных торжествах, но этого было недостаточно, чтобы прокормить семью. Нашей последней надеждой оставались мамины украшения…
Вот почему мы очень обрадовались, когда лондонские армяне пригласили Мишу на гастроли в Англию. Если бы выступления прошли удачно, он смог бы неплохо заработать и встать на ноги. По крайней мере с такими надеждами папа сел на британский пароход, отплывающий в Дувр.
Я уже говорила, что отец, в сущности, до конца жизни не овладел французским языком. Что же до его английского, то он и вовсе был ужасен. Поднявшись из каюты на палубу и разобрав на осветительном табло лишь одно слово “Smoking”, он быстро вернулся в каюту и надел смокинг. В столовой второго класса это произвело необычное впечатление, все взгляды были прикованы к Мише. А ему казалось, что еще до лондонских концертов его узнают. Он принимает небрежный вид, зажигает сигару и расхаживает по палубе. Стюардесса строгим взглядом указывает на табло “No smoking”. Миша пожимает плечами и, оскорбленный, до конца путешествия запирается в каюте.
За первой неудачей на родине Шекспира последовала вторая. Несмотря на многочисленные выступления, в карман бродячего артиста не попало ни пенни. Бормоча в адрес британской короны полурусскую-полуармянскую ругань, которой, к счастью, ни один из подданных Ее Величества не понял, он сел на пароход и вернулся домой…
karap.lv 