Книга Аиды Азнавур-Карваренц. Часть 4
Весной 1915 года моему отцу Мише исполнилось восемнадцать, и он более, чем когда-либо, мечтал о сцене, о том, как он покорит зрителей своим бархатным баритоном и выразительными глазами. Однако на Кавказе тоже шла война, и мой отец, несмотря на молодость, организовал армянскую добровольческую группу для защиты армянских сел от посягательств кавказских турок и курдов. Об этих его днях я знаю очень мало, отец не любил рассказывать о былых подвигах. Только спустя сорок лет, в Советской Армении, одна из моих теток рассказала, что мой отец спас ей жизнь: несколько часов он по грудь в ледяной воде тащил ее на себе под пулями.
Семья отца по-прежнему жила в Тифлисе, но, так как мой дед уже нашел свою немку Лизу и все больше времени проводил с ней, положение нашей бабушки стало поистине незавидным, ибо она любила мужа. Даже когда в восемьдесят лет бабушка впервые принимала нас под своим кровом в Советской Армении, мы почувствовали, что она не забыла мужа, хотя он бросил ее и они сорок лет не виделись. О притворстве не могло быть и речи.
В 1917 году, когда охваченная большевистской революцией Россия заключила с Германией сепаратный Брест-Литовский договор, мой дед навсегда покинул дом, семью и вместе со своей Лизой добрался до берегов Босфора. Бабушка с пятью детьми осталась одна. Уход отца особенно тяжело подействовал на Мишу, потому что в это время он сам готовился уехать: через неделю их бродячая оперетта должна была отплыть в Константинополь, в четырехмесячное гастрольное турне. Ни за что на свете не мог бы он отказаться от такой возможности, но как оставить мать одну?.. Выход нашла сама бабушка. Она понимала, какие мечты и надежды лелеял сын, и не хотела, чтобы он из-за нее чего бы то ни было лишился. Она дала ему часть необходимой для поездки суммы, другую Миша скопил сам (то был, наверное, первый и последний в жизни раз, когда моему отцу удалось что-то скопить) и отдал деньги своему другу Гайку, чтобы тот достал билеты на пароход, который должен был отвезти их из Батуми в эту замечательную гастрольную поездку.
В последнюю минуту мать сует в руки сыну небольшую, вышитую ею подушку.
— Бери, сынок, кто знает, какие дни тебе придется пережить. Пусть эта подушка будет с тобой, чтобы было, на чем голову преклонить.
В Батумском порту Миша ищет своего друга Гайка, но того нигде нет. Другие члены труппы машут ему руками с палубы, трижды гудит гудок. Через несколько минут корабль отплывет без него, унося с собой все его мечты и надежды… Нет, этому не бывать! Не долго думая, Миша вместе с грузчиками незаметно проскальзывает на пароход и прячется там под скамьей. Гайк тоже на пароходе, но, заметив Мишу, исчезает, ему стыдно…
Под скамьей Миша остается недолго. Перед тем как поднять трап, команда, зная, что на пароходе всегда прячутся безбилетные пассажиры, начинает обыск, и вскоре семь безбилетных армян под гневным взглядом капитана выстраиваются у трапа.
Отец мой — таким он останется всю жизнь — в трудную минуту не теряет присутствия духа. Пока матросы тащат его к трапу, он начинает громко петь. На палубе воцаряется тишина, и вдруг происходит чудо: с верхней палубы первого класса спускается американка. Она сразу же оценивает ситуацию — потому что эта богатая нью-йоркская наследница носит фамилию Григорян, — раскрывает кошелек и оплачивает проезд всех семи армян.
Миша отвешивает благодетельнице церемонный поклон и тут в дальнем конце замечает Гайка. Руководителю труппы чудом удается предотвратить смертоубийство: схватив Мишу за руки, он объясняет ему, что надо достойно отблагодарить миссис Григорян и немедленно сыграть для нее “Аршин-Малалан”. В спектакле есть дуэты Миши и Гайка… Чтобы не выглядеть неблагодарным, Миша соглашается. Когда дело доходит до первого дуэта, который они должны исполнять вместе, труппа замирает.
Но вопреки всяким ожиданиям обоих вдруг охватывает безумный смех.
Рано утром их находят под скамьей, с которой Миша начинал свое путешествие, — оба, вдребезги пьяные, лежат в обнимку, снова, на сей раз навеки, став друзьями.
В Европе, где четыре года подряд грохотали пушки, те, кто не погиб, вновь учились жить. И никогда еще потребность в развлечениях не была так велика и концертные залы не были так переполнены. А это значит, что у труппы тифлисских армян в Константинополе не возникало трудностей с выступлениями. Успех оказался так велик, что решено было остаться еще на несколько месяцев…
Кнар пришла за кулисы с деловой целью. Параллельно с учебой она работала в газете, несмотря на юный возраст, вела там отдел культуры и время от времени представляла новости театральной и музыкальной жизни Константинополя. Вот Кнар берет интервью у артиста труппы — моего будущего отца, а тот, небрежно опершись рукой на декорацию, улыбаясь, делает ей комплименты… Он взволнован, как всегда, когда на горизонте появляется новая юбка. Но на сей раз все не совсем обычно: во-первых, приятна перспектива увидеть свой портрет в газете, но главное — у стоящей перед ним умной и сдержанной девушки такие глаза, что невозможно оторваться. Потому, наверное, он иногда отвечает невпопад, девушка смеется. Однако Миша уже чувствует, что добиться цели будет нелегко: журналистка явно не из тех девиц, которым можно просто так назначить свидание. Неожиданно его осеняет, и он произносит вдохновенную речь о пользе уроков игры на мандолине для такой музыкальной девушки, как она. Мне так и не удалось выяснить, уроки ли игры на мандолине увлекли Кнар или сердцеед Миша Азнавурян. Во всяком случае, бабушке моей мамы учитель музыки понравился с первой же встречи. Миша смешил ее до слез, завоевал ее симпатию и получил разрешение навещать их… Что и делал постоянно. Пока Кнар со свойственной ей серьезностью изучала тонкости игры на мандолине, Миша успел познакомиться с тесным кругом ее родственников. От резни спаслись всего два двоюродных брата ее отца, один, Серовбе, считался ее опекуном. История другого — Григора Тарах-бея была в свое время широко известна. Тарах-бей утверждал, что может усыплять своих слушателей по радио, и прекрасно это проделывал. Был ли он экстрасенсом высокого класса или, как уверял Ален Терзян, друг нашей семьи, один из самых образованных людей армянской общины, попросту фокусником? Мы с Жоржем думаем, что Григор Тарах-бей был и тем и другим. Еще в раннем возрасте его необыкновенные способности заметил некий индус — гуру, живший в Константинополе, и стал заниматься с ним. Через несколько лет гуру заявил, что ему больше нечему учить Григора, и отправил его в Индию к своему учителю. Мы с Жоржем сами были свидетелями его чудодейств.
Однажды в Бейруте, в гостинице “Сен-Жорж”, они с моим мужем пили аперитив. Вдруг Григор приблизил к нему лицо.
— Хочешь, сделаю так, что официант отдаст тебе все деньги, какие у него есть?
Жорж недоверчиво рассмеялся, но сделал знак официанту, тот подошел.
Григор Тарах-бей пристально посмотрел на него.
— Счет, пожалуйста.
Официант с помутневшим взором кивнул головой и вместо того, чтобы взять протянутые ему деньги, раскрыл свой кошелек и выложил Жоржу на ладонь все имевшиеся при нем деньги, после чего спокойно удалился. Тарах-бей подозвал его обратно, плавно провел рукой перед его лицом и, сказав: “По-моему, вы немного ошиблись”, — вернул деньги.
Обучение шло полным ходом, мастерство игры углублялось из дня в день. Их чувства — тоже. И однажды Кнар призналась бабушке, что без памяти влюблена в своего учителя. Бабушка улыбнулась — она это знала давно и была рада, что в голосе сироты наконец-то зазвучали радостные нотки.
Но однажды после обеда Кнар забежала к Мише без предупреждения. Мало сказать, что Миша не ожидал ее, он как раз давал совсем иные уроки некоему легкомысленному существу, так что звуки, которые доносились из-за двери, были отнюдь не музыкальными…
Кнар кажется, что в сердце ее вонзили нож, она убегает. Оставив “ученицу” и даже не одевшись толком, Миша выпрыгивает из окна, благо комната на первом этаже, и мчится за Кнар. Да, он женолюб, ему трудно устоять перед женской красотой (ему это было трудно до конца жизни), но в ту минуту более, чем когда-либо, он понял, что любит только Кнар. Мишу и всех нас спасло лишь то, что у него были более быстрые ноги и крепкие легкие. Настигнув Кнар, он, задыхаясь, тут же на улице делает ей предложение.
Дрожа от обиды, любви и надежды, она приняла предложение, но поставила ему два условия: всю жизнь он должен чем только может помогать ей найти пропавших родных. И еще — где бы и в каких бы условиях они ни жили, бабушка должна оставаться с ними. Отец никогда не нарушал данного им слова. Яйя никак не могла быть против замужества внучки, чего нельзя было сказать о дядюшке Серовбе Папазяне, которому казалось, что этот нищий и безродный молодой человек отнюдь не пара для Кнар. Между тем время подгоняло: гастроли подходили к концу, труппа собиралась в длительную гастрольную поездку в Болгарию, а затем в Грецию. Если бы Кнар и Миша расстались, не поженившись, Бог знает, как бы сложилась их жизнь. Положение спас руководитель труппы. Он взял Кнар в труппу, на два года увеличив ей возраст в документах. Проверить это было невозможно: ее метрическое свидетельство сгорело во время погромов в Измите.
Имея на руках подтверждающий ее совершеннолетие документ, мама без согласия родственников вышла замуж…
За день до отъезда состоялось венчание. В качестве крестной матери и согласно обычаям Армянской Апостольской Церкви Яйя держала над головой внучки венец. Над головой жениха венец держал руководитель труппы. В тот момент, когда головы новобрачных соединили друг с другом разноцветной лентой, вся труппа прослезилась. Я часто с любовью представляю себе эту картину. Она напоминает мне, что все мы по происхождению бродячие актеры, а быть бродячим актером, каким был Мольер, большая честь.
Поскольку труппе на первых порах предстояло много переездов, было решено, что молодые поедут в Болгарию без бабушки, но, как только доедут до Салоников, где предполагалась долгая остановка, Миша, безо всяких сложностей путешествовавший с русским паспортом, поедет за ней.
Все так и случилось, хотя выезд труппы из Константинополя доставил неожиданные волнения.
После небольшой передышки, вызванной поражением османской армии в Первой мировой войне и присутствием в Турции иностранных войск, снова начались массовые убийства армян. Это и было причиной того, что труппа предпочла покинуть Стамбул. Уехать из Турции стремились многие армяне, поэтому любой отъезд строжайше контролировался властями.
В принципе, у членов труппы трудностей с выездом из Константинополя не должно было быть. Они приехали из России, путешествовали с русскими паспортами и, завидев человека в турецком мундире, начинали говорить только по-русски. Поэтому-то, поднимаясь по трапу на пароход, они нарочито громко щебетали на языке Толстого. Однако в последний момент одна солистка не выдержала и прошептала по-армянски:
— Слава Господи, все позади!..
У турецкой тайной полиции острый слух. Отец правой ногой уже ступил на трап, но левой еще стоял на турецкой земле. Капитан, дюжий морской волк, схватив Мишу за воротник, втащил на палубу.
— Это итальянское судно, — заявил он, — все пассажиры в данный момент находятся на нашей территории. Попытаетесь кого-нибудь задержать — я прибегну к оружию.
Решительный тон капитана заставил полицейских отступить. С этого времени мама была преисполнена чувства особой благодарности к Италии.
Когда они приехали в Салоники, мама уже была беременна мной. К несчастью, те дни, столь радостные для любой женщины, она вспоминала с ужасом: резня в Турции возобновилась. Под сердцем у нее зарождалось новая жизнь, а кругом свирепствовала смерть.
Миша, сознавая свою ответственность уже за две жизни, вывозит бабушку и в начале зимы 1928 года с двумя женщинами, таром, материнской подушкой и большим количеством узлов добирается до Франции.
В одном из этих узлов находилась я. Только что родившаяся.
Многие спасшиеся от геноцида армяне своим пристанищем выбрали Францию, сошли в Марселе на берег, там и остались. Прежде всего потому, что ехать дальше было не на что, а еще потому, что в этом городе уже проживала большая армянская община. Наше положение было иным: мой дед уже много лет жил в Париже, незадолго до нашего приезда купил в Латинском квартале ресторанчик, так что мы вскоре очутились у него на улице Мсье-ле-Пренс. Маме удалось сохранить несколько бриллиантов, которые пригодились нам в трудные дни.
Французским у нас в семье никто не владел, бедная яйя умерла, так и не выучившись ему. Зато старшие прекрасно говорили по-русски, что было весомым основанием для Мишиного поступления на службу в ресторан “Кавказ”. Ресторан этот находился на улице Шамполион, в двух шагах от Сорбонны, и посетителями были в основном студенты, а также русские эмигранты, коих в Париже скопилось огромное количество. Бывшие графы и князья, ставшие таксистами, актеры прославленных московских театров, превратившиеся в гримеров, княгини, зарабатывавшие на жизнь гаданием на картах, собирались в “Кавказе”, чтобы петь и напиваться на русский манер, так что дела у деда шли неплохо. Миша, который не боялся ни работы, ни вина, чувствовал себя в ресторане как рыба в воде. Постепенно он поднаторел в торговле, благодаря чему впоследствии худо ли бедно, но зарабатывал семье на хлеб.
Единственным черным облаком на нашем горизонте была немка Лиза. Дедушка имел хорошие манеры, но это не мешало ему время от времени поколачивать свою половину. Возможно, не признаваясь самому себе, он наказывал Лизу за то, что из-за нее оставил жену и детей. В 1923 году мама снова была беременна.
Закрыв ресторан, Миша и дед вместе с самыми близкими друзьями отмечают эту чудесную новость.
После второй рюмки они единогласно решают, что родится непременно дитя мужского пола, после седьмой — что он будет крепким, красивым и мужественным, а после одиннадцатой — что он прославит род Азнавурянов на весь мир… Так, найдя истину в вине, они предсказали будущее Шарля. Задолго до его рождения я лепетала одно только слово — “апарик” — братик. Позже это “апарик” стало самым прекрасным словом нашего детства, и Шарль, как только заговорил, сам стал называть меня “апарик”.
Мне всегда казалось, что мы с ним — близнецы. Во время игр почти не бывало, чтобы я выступала в роли его мамы, зато прекрасно помню, как мы долгое время играли в его любимую игру — в беспроволочный телеграф, с помощью обычных катушек.
Не подумайте, что у нас не было игрушек. Как и всем отцам, Мише доставляло огромное удовольствие видеть, как мы с криками радости извлекаем их из принесенных им пакетов, но, если пришедший к нам в гости ребенок хотел унести с собой куклу или волчонка, отец, не задумываясь, дарил их. Мы никогда трагедии из этого не делали. Слава Богу, у обоих было такое богатое воображение, что, играя самыми обыкновенными предметами, мы чувствовали себя в сказочном, фантастическом мире.
Как только родители уходили, мы доставали из шкафов их одежду и становились актерами Мишей и Кнар. Так мы научились петь и танцевать, если можно назвать пением и танцами крики, ужимки и прыжки двух маленьких сумасбродов. Надо сказать, что с некоторого времени наша маленькая комната стала сценой, где на перевернутых ящиках репетировали человек десять артистов оперетты, а в свободном углу, прижавшись друг к другу, неотрывно глядели на них два зрителя: я и Шарль. Дело в том, что одна из сестер отца, Астхик, приехала с мужем из Советской Армении на гастроли в составе театра оперетты. Из местных любителей армян (в числе которых были, конечно, Миша и Кнар) составили труппу, и мы с братом каждый вечер наслаждались их теплыми, трепетными голосами и звуками тара.
Бедный отец, сердце сжимается, как подумаю, каким было бы счастьем для него стать известным певцом. Ведь для этого у него были все данные — очень приятный, бархатный баритон, творческая одаренность и необычайно богатая натура. Никто не оставался равнодушным к его пению. И еще внешность — Миша был красив! Но, чтобы нас вырастить, он был вынужден зарыть свой талант на кухнях ресторанов, на черном рынке, ни разу даже не намекнув, что чем-то жертвует ради нас.
Приезд тетушки Астхик не только принес сведения о бабушке, но и стал поводом для неприятных семейных разговоров.
Для многих российских армян, в том числе и для дедушки, константинопольский армянин был чуть ли не “турком”.
Только под конец жизни он полюбил свою сноху с такой же силой, с какой прежде ненавидел ее. Мама очень страдала от такого его отношения и часто плакала, когда долгими ночами шила и вышивала, чтобы помочь отцу прокормить нас.
Чувство ревности нам с Шарлем было неведомо. Психологи, наверное, скажут, что такое невозможно, что дети с разницей в год и четыре месяца неизбежно должны вырывать друг у друга игрушки. Но у нас, кроме любви и привязанности, не было иных чувств по отношению друг к другу. Стоило только взрослым увидеть разбитую вазу, как Шарль тут же брал на себя вину, как и я брала на себя его “вины”. Да и родители не поощряли ябедничество. Когда я однажды позволила себе наябедничать по какому-то мелкому поводу, мама открыла мне рот и насыпала на язык перца. Но вообще родители редко наказывали нас. Если мы шалили, Кнар, взяв нас за руки, говорила на своем милом константинопольском наречии:
— Лишь бы душа твоя была цела — в следующий раз будь внимательнее.
Исключением был тот вечер, воспоминание о котором живо во мне вот уже шестьдесят лет. В нашей одиннадцатиметровой комнате, служившей и гостиной, и спальней, и столовой, и ванной, и мастерской, и театром, мы с Шарлем имели “свою” территорию: квадратное пространство под столом. За свисавшей до полу скатертью мы скрывались там от всех и предавались играм.
Однажды вечером — мне было пять лет, — осмелев от мерного храпа отца, мы решили организовать праздничную пирушку. Конечно же, со свечами. Скатерть вспыхнула, и метровые языки пламени взметнулись к потолку. Отец с матерью вскочили и выволокли нас на улицу.
Наказание на этот раз было строгим — каждый из нас получил два легких удара по рукам домашней тапочкой и нам запретили играть под столом. Когда нам что-либо запрещалось, мы вели себя по-разному: я строптиво заявляла, что можно, но делать не осмеливалась. Шарль, опустив голову, с вызывающей жалость покорностью соглашался, но при первом же удобном случае поступал по-своему…
karap.lv 
Для отправки комментария необходимо войти на сайт.